Наш очень талантливый первый историк Гавриил Васильевич Ксенофонтов очень переживал оттого, что древняя религия народа саха почти исчезла. В своем труде «Ураанхай сахалар» (1 часть, стр. 171) писал: «Грандиозные богатырские поэмы или былины якутов «олонгхо» - все еще ждут своих собирателей и исследователей. Не менее богатую религиозную поэзию, мистерию их, так называемых белых шаманов (айыы ойууна) на 99% нужно признать погибшей для науки, ибо, когда появилась возможность записывать якутские тексты, якуты уже перешли к христианству и совершенно забросили весь цикл своих древних религиозных обрядов. Сохранившиеся до наших дней мистерии якутских черных шаманов (абаасы ойуна), лекарей, колдунов представляют из себя лишь нижний подвальный этаж народной религии, который отнюдь не может характеризовать официальную религию скотоводческого народа».

Гавриил Васильевич ставит богатую религиозную поэзию, мистерию белых шаманов – Айыы ойууна наравне с олонхо. Но данный богатейший материал он считал на 99% погибшим для науки. Он судил по уровню собранных архивных материалов и уровню религиозных знаний населения центральных улусов, которые действительно забыли свою древнюю религию и даже толком уже не знали имя главного бога якутской религии и говорили Айыы Тойон Танара, Урунг Айыы Тойон, повторяя за миссионерами объякутенное имя Христоса. Это и понятно. После подавления религиозного восстания Дженника (Нємугу Тойон) и великого Айыы шамана Эргиса в 1682 году и последовавших репрессивных мер, а также после выхода в 1696 году указа губернатора М.А Арсеньева о запрещении деятельности Айыы шаманов народ сник, ослаб и постепенно начал забывать свою древнюю религию. И как раз в это время было введено христианство.

Следующее сообщение прислал мне человек, изучающий оккультную науку. Оно проливает некоторый свет на значение древней индусской религиозной символики на примере различных мест паломничества, коими изобилует Индия, и объясняет причины той почтительности, с которой относятся к этим местам массы индусского населения. Говоря о "паломничестве как о средстве духовного обучения", упомянутый корреспондент пишет следующее:

Отзывы поздних браминских писаний о паломничестве как о средстве духовного обучения хорошо известны. В настоящее время практически ни один набожный индус, в какой бы части Индии он ни жил и к какому бы полу ни принадлежал, не мыслит свои религиозные обязанности полностью выполненными без посещения наиболее популярных мест паломничества. В этом отношении индусы настолько отличаются от своих христианских современников, что последние вряд ли смогут поверить тому, какое огромное количество паломников ежегодно колесит по стране во исполнение своего религиозного долга и на какие жертвы и затраты им приходится идти ради этого.

Однако социальный аспект проблемы выходит за рамки данной статьи. Моя задача — выявить, насколько благотворное воздействие в действительности оказывает индийское паломничество на процесс духовного обучения людей и каково вообще предназначение этого института.

Вследствие извращения христианства жизнь христианских народов стала хуже языческой.

Исправление существующего зла жизни не может начаться ни с чего другого, как только с обличения религиозной лжи и установления религиозной истины в себе каждым отдельным человеком.

Страдания жизни неразумной приводят к сознанию необходимости разумной жизни.

Все бедствия и всего человечества и отдельных людей не бесполезны и ведут человечество, хотя и окольным путем, все к той же одной деятельности, которая предназначена людям: совершенствованию.




Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в боге соделаны.



Слава добрых в их совести, а не в устах людей.

Пишу я то, что пишу, только потому что, зная то одно, что может освободить людей христианского мира от тех страшных телесных страданий и, главное, от того духовного развращения, в которых они все дальше и дальше погрязают, я, стоя на краю гроба, не могу молчать.

Знаю, что много, много людей, особенно из числа так называемых образованных, заглянув в это мое писание и поняв, о чем идет речь, только пожмут плечами, презрительно улыбнутся и не станут читать дальше. Все старое "непротивление", как это не надоест ему, скажут они.

Знаю, что это так будет, во первых, для людей, называемых учеными и знания которых не сходятся с тем, что я говорю, во вторых, для людей, находящихся в увлечении деятельности правительственной или революционной, которым это мое писание ставит дилемму: признать нелепостью или то, что они делали и делают годами и ради чего пожертвовали столь многим, или то, что я говорю. Будет это так и для многих людей так называемых образованных, которые в самых важных вопросах жизни привыкли, не думая своей головой, усваивать мнения, исповедуемые окружающим большинством, оправдывающие их положение. Но знаю, что все люди, самобытно думающие, а также и большинство рабочих людей, не испорченных еще тем нагромождением пустых и ложных, знаний, которое называется в наше время наукой, будут со мною. Знаю это потому, что в наше время, как для самобытно мыслящих людей, так и для огромного большинства трудящихся рабочих, становится с каждым днем все более и более очевидным и неразумие, и безнравственность причиняемых ими самим себе ненужных страданий. И те, и другие не могут уже в наше время не признать, наконец, ту простую и режущую теперь глаза истину о том, что для улучшения жизни нужно только одно: перестать делать то, что причиняет эти страдания.

Я не хотел сначала отвечать на постановление обо мне синода, но постановление это вызвало очень много писем, в которых неизвестные мне корреспонденты — одни бранят меня за то, что я отвергаю то, чего я не отвергаю, другие увещевают меня поверить в то, во что я не переставал верить, третьи выражают со мной единомыслие, которое едва ли в действительности существует, и сочувствие, на которое я едва ли имею право; и я решил ответить и на самое постановление, указав на то, что в нем несправедливо, и на обращения ко мнемоих неизвестных корреспондентов.

Постановление синода вообще имеет много недостатков; оно незаконно или умышленно двусмысленно; оно произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме того, содержит в себе клевету и подстрекательство к бурным чувствам и поступкам.

Оно незаконно или умышленно двусмысленно потому, что если оно хочет быть отлучением от церкви, то оно не удовлетворяет тем церковным правилам, по которым может произноситься такое отлучение; если же это есть заявление о том, что тот, кто не верит в церковь и ее догмата, не принадлежит к ней, то это само собой разумеется, и такое заявление не может иметь никакой другой цели, как только ту, чтобы, не будучи в сущности отлучением, оно бы казалось таковым, что собственно и случилось, потому что оно так и было понято.

Это было в то время, когда Христос открывал людям своё учение.

Учение это было так ясно, и следование ему было так легко и так очевидно избавляло людей от зла, что нельзя было не принять его, и ничто не могло удержать его распространения по всему свету. И Вельзевул, отец и повелитель всех дьяволов, был встревожен. Он ясно видел, что власть его над людьми кончится навсегда, если только Христос не отречётся от своей проповеди. Он был встревожен, но не унывал и подстрекал покорных ему фарисеев и книжников как можно сильнее оскорблять и мучить Христа, а ученикам Христа советовал бежать и оставить его одного. Он надеялся, что приговор к позорной казни, поругание, оставление его всеми учениками и, наконец, самые страдания и казнь сделают то, что Христос отречётся от своего учения. А отречение уничтожит и всю силу учения.

Дело решалось на кресте. И когда Христос возгласил: "Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил", — Вельзевул возликовал. Он схватил приготовленные для Христа оковы и, надев их себе на ноги, прилаживал их так, чтобы они не могли быть расторгнуты, когда будут одеты на Христа.

Лев Толстой, 1893

Отрывки из статьи: "Царство божие внутри вас, или христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание".



В 1884 году я написал книгу под заглавием: "В чем моя вера". В книге этой я действительно изложил то, во что я верю.

Книга моя, как я и ожидал, была задержана русской цензурой, но отчасти вследствие моей репутации как писателя, отчасти потому, что она заинтересовала людей, книга эта распространилась в рукописях и литографиях в России и в переводах за границей и вызвала, с одной стороны, от людей, разделяющих мои мысли, ряд сведений о сочинениях, писанных об этом же предмете, с другой стороны — ряд критик на мысли, высказанные в самой книге.

Как то, так и другое, вместе с историческими явлениями последнего времени, выяснило для меня очень многое и привело меня к новым выводам и заключениям, которые я и хочу высказать.

Прежде скажу о тех сведениях, которые я получил об истории вопроса о непротивлении злу; потом — о тех суждениях об этом вопросе, которые были высказаны как духовными, т.е. исповедующими христианскую религию, критиками, так и светскими, т.е. неисповедующими христианскую религию, и наконец те выводы, к которым я был приведен и теми и другими и историческими событиями последнего времени.

В представлениях людей о том, что же включить, а что же исключить из понимаемого под весьма широким термином Веда, существует много расхождений. И строго пропорционально точности того, что мы подразумеваем под этим словом, можно справедливо сказать, включает ли оно то или иное. Одну крайность представляют решительно заявляющие, что Веда включает всё, то есть будучи записью собственного откровения Бога, это кладезь всех знаний, уже полученных человеком,* или которыми он овладеет в будущем, не исключая последние открытия и изобретения, связанные с телефоном и микрофоном. С другой стороны, люди, представляющие другую крайность — а это огромное большинство иностранцев в нашей стране и за её пределами, слышавших о Ведах — придерживаются мнения, что в них ничего и не заслуживает названия знания, что это книга или набор книг, полных, там, где что-то можно понять, описаний и предписаний, касающихся суеверных ритуалов, а там где они непонятны, настолько безнадёжно мистичных, что служащих лишь целям эгоистичного жречества, которое всегда ищет прибежища во всём древнем и туманном, чтимом, но непонятном, в том, во что верят, но что не исследуется.

Подобно всем крайностям, упомянутые и верны, и неверны — не просто из-за разницы интерпретаций, но так же и потому что одно и то же одними включается в понятие Веда, а другими из него исключается. Ортодоксальный индус понимает под этим не только все Самхиты или сборники гимнов, Брахманы и Упанишады, но даже второстепенные ведические трактаты, касающиеся грамматики Вед, произношения ведических слов, их словари и так далее; в то время как многие ограничивают это понятие сборниками (самхитами), Брахманами и Упанишадами; а некоторые не допустили бы применения этого слова ни к чему, кроме Самхит.

Принято говорить о «чистой», теоретической математике, и математике прикладной. Первая принадлежит к области собственно идеального, но не фантастического, ибо нет ничего менее фантастического, чем математика, а метафизического, которое является действительно реальным. Вторая же представляет собой весьма несовершенное выражение первой в сфере материального и грубо утилитарно используется для целей сугубо мирских. И здесь возникает вопрос, требующий самого серьезного внимания со стороны членов нашего Общества: не существует ли нечто, относящееся к «чистой теософии» так же, как прикладная математика относится к теоретической? И если выражение «прикладная теософия» передает какой-то реальный смысл, то каков он? Могут ли члены Теософического Общества применять свои знания к нашему земному существованию? Возможно ли материальное воплощение, хотя бы и несовершенное, той огромной массы высших устремлений и человеколюбивых чувств, которая скопилась в теософических сочинениях и в душах теософов и которая сегодня, не находя себе выхода, кажется, грозит нам переизбытком духовности?

Первый естественно возникающий вопрос состоит в том, следует ли во всех отношениях ограничивать деятельность Теософического Общества только лишь провозглашенными им целями? Исходя из общего принципа, согласно которому каждый должен заниматься своим делом, такой взгляд кажется правильным. Никто из вступающих в наше Общество не отказывается от своего права на личное участие в любом другом движении на благо своих ближних и не уклоняется от подобных обязанностей.

Религия, согласно м-ру Герберту Спенсеру, — это «великая (я бы сказал, величайшая) реальность и великая истина, которая является, без преувеличения, неотъемлемой и нерушимой частью человеческой природы». Он полагает, что религиозные институты мира действительно отражают — так же как и любой другой общественный институт — подлинное и универсальное чувство, присущее роду человеческому. Мелкие суеверия, заслонившие и извратившие религиозное чувство, нельзя смешивать с самим религиозным чувством; это вредное заблуждение, общее и для защитников, и для противников религии. Наука, расчищая этот нарост предрассудков, всё ближе и ближе подводит нас к скрытой за ним истине и, следовательно, является помощницей и подругой истинной религии. Фундамент истины — широкое скалистое плато, на котором воздвигнуты теологические надстройки всего мира. Это и есть «общее основание всех религий», как сказано в названии нашей лекции.

Что же это за скала? Это — конгломерат, состоящий из нескольких элементов. Первый из них — представление о том, что часть человеческой природы является нефизической, второй — идея посмертного существования этой нефизической части, третий — существование Бесконечного Принципа, лежащего в основе всех явлений, и четвертый — определенная связь между этим Бесконечным Принципом и нефизической частью человека.